Несколько человек из числа влиятельных чиновников спросили меня: "Мустафа Кемаль предложил тебе исполнять обязанности муфтия в Курдистане и Восточной области вместо Шейха Синуси, назначив жалование в триста лир. Почему ты не принял его предложение? Если бы ты его принял, тогда стал бы причиной спасения ста тысяч людских жизней, ставших жертвой революции".
Я же в ответ им сказал, что свою двадцати-тридцатилетнюю мирскую жизнь, вместо спасения жизни этих людей, я посвятил "Рисале-и Нур", который стал причиной для спасения миллионов лет вечной жизни каждого из сотни тысяч моих земляков. Он тысячекратно восполнил место этой потери. Если бы я принял это предложение, то не появился бы "Рисале-и Нур", никогда не являвшийся средством достижения мирских целей, независимый и несущий в себе секрет искренности. Я даже сказал своим уважаемым братьям по заключению и попросил их засвидетельствовать, что если те личности, приговорившие меня к смерти, из-за сильных пощечин
"Рисале-и Нур", отправленных в Анкару, благодаря ему спасут свою веру, уберегутся от вечного наказания, то я и их тоже от всей души прощаю!
После оправдания судом г. Денизли я сказал руководителям и полицейским начальникам, надоедавшим мне своими слежками, что проверки, проводившиеся в течение девяти месяцев, не выявили ни одного компроментирующего документа и ни одного доказательства связи с каким бы то ни было обществом или течением, ни с внутренним, ни с внешним комитетом во всей моей двадцатилетней угнетенной жизни, в сотнях брошюр, писем и у тысяч учеников. Это является неопровержимым караматом "Рисале-и Нур". Никакой замысел и никакая осторожность не смогли бы дать в результате такое удивительное положение. Ведь если у одного человека обнаружатся многолетние личные секреты, то, конечно, найдется статей двадцать, привлекающих его к ответственности и заставляющих постыдится. И это правда, но вы же скажете: "Всем этим руководит бесподобный и непобедимый гений" или "Это является очень благосклонной Божественной защитой". В таком случае, противостоять против такого гения является ошибкой и большим вредом для народа и общества, а сопротивление подобной Божественной защите и Господнему благоволению является фараонским упрямством.
Вы скажете: "Если мы оставим тебя на произвол и не будем следить, ты своими уроками и неизвестными нам сочинениями можешь привести в беспорядок нашу общественную жизнь".
В ответ я скажу, что все без исключения мои уроки прошли через руки чиновников правительства и органов юстиции, и не нашлось причины для назначения наказания на срок даже в один день. Люди очень внимательно и с большим интересом изучают сорок-пятьдесят тысяч экземпляров брошюр, и это не принесло ничего, кроме пользы. И прошлый, и новый суд не нашли никаких причин для привлечения меня к ответственности, и новый суд также единогласно оправдал нас. А старый суд, исключительно ради уважения к всемирно известному человеку, сделав предлогом пять-десять слов из ста тридцати брошюр, присудил шесть месяцев наказания только
пятнадцати из ста двадцати задержанных учеников, основываясь только на своем умозаключении. У меня больше нет новых уроков, и у меня не осталось никакого секрета, чтобы вы со своими проверками старались его обнаружить.
Теперь мне необходимо соблюдение моего права на свободу. Хватит уже двадцатилетней бесполезной и несправедливой слежки! Старость дает мне право проклинать несправедливых, чего я до сих пор не делал. Ведь то, что "стоны угнетенного доходят до Арша", является сильной истиной.
Потом эти несчастные деспотичные люди, которые стоят на своих высоких мирских постах, сказали: "Ты уже двадцать лет ни одного раза не одевал на голову фуражку установленного образца, не снимал чалму ни перед старым судом, ни перед новым судом и все время сохранял свой старый внешний вид. Межу тем как семнадцать миллионов человек приняли новые требования к внешности".
В ответ на это я сказал: чем из-за принуждающих законов изменить свой внешний вид и войти в дозволения шариата относительно отдельных вопросов, как с желанием и открытой душой поступили не семнадцать и даже не семь миллионов, а всего лишь семь тысяч поклонников Европы, я предпочитаю богобоязненное исполнение всех требований шариата, с которым живут семь миллиардов святых личностей.
Человека, подобного мне, который на двадцать пять лет отказался от общественной жизни, нельзя осуждать словами: "Он упрямится, находится в оппозиции". Даже если здесь и будет иметь место упрямство, то поскольку его не смогли сломать ни Мустафа Кемаль, ни два суда и правители трех областей, то встает вопрос: а кто вы такие, бесполезно, во вред народу и правительству, старающиеся разрушить это упрямство? Допустим, даже если, по вашему утверждению, это будет политический оппозиционер, то человек, на двад-цать лет оторвавшийся от жизни и уже двадцать лет как отошедший от этих вопросов, возвращаясь, не будет заниматься бесполезным делом, вступая в политику, и не будет связываться с вами во вред себе. В этом случае подозревать его в оппозиции является
безумством. Оттого, что серьезно разговаривать с сумасшедшими также является безумством, я отказываюсь от общения с вами. "Что бы вы ни делали, я не придам этому никакого значения!". Так и сказал, что привело их в гнев и заставило замолчать. Последние мои слова: