Наступил соответствующий момент для того, чтобы на примере одного удивительного, серьезного и содержательного события из моей жизни сказать вам о том, что у моих врагов не осталось никакой гнусной клеветы, при помощи которой никакой сатана даже одного из тысячи не сможет ввести в заблуждение, и никакого оружия, которое можно было бы использовать против Света. Итак:

Знающим мою биографию известно, что пятьдесят пять лет назад, когда мне было двадцать лет, в Битлисе, по настоянию покойного губернатора Умара-Паши и по причине его большого уважения к знаниям, я два года жил в его доме. У него было шесть дочерей. Три - маленькие, три - взрослые. Этих трех взрослых, хоть я два года жил с ними в одном доме, не отличал друг от друга. Настолько не обращал на них внимания, что не знал их в лицо. Однажды ко мне в гости приехал один ученый, и уже через два дня он их знал и различал. Всякий, а также и я сам, удивлялся этому моему состоянию. Меня спросили: "Почему не смотришь?". Я ответил:

"Сохранение достоинства знания не дает мне на это право".

И сорок лет назад в Стамбуле, в день празднований на Бумажной фабрике, когда по обоим берегам стамбульского залива, от моста до самой Бумажной фабрики, выстроились тысячи раскрытых греческих, армянских и стамбульских женщин и девушек, я вместе с депутатами покойным ныне Муллой Сеидом Тахой и Хаджи Ильясом проплывал возле тех женщин на лодке. Я не знал, что втайне от меня Мулла Таха и Хаджи Ильяс решили меня проверить и стали по очереди следить за мной. Через час нашего путешествия они, сознавшись, сказали: "Мы очень удивлены твоему поведению: ты ни разу на них не посмотрел!". На что я ответил: "Не хочу, потому что бессмысленные, преходящие и греховные удовольствия заканчиваются лишь муками и сожалениями".

На протяжении всей своей жизни я не принимал подарки, я избегал получения милостыни и даров, чтобы не стать никому должным, о чем знают все, кто со мной дружит. Ради сохранения чести и благополучия Света, служения вере и Корану, я оставил все имеющиеся в этом мире материальные, общественные и политические удовольствия и интересы. И я не придал ни малейшего значения всем угрозам

врагов, подобно казни, что отчетливо видно на примере двадцати лет моего заключения в двух страшных тюрьмах и судах.

Итак, в то время, когда было такое правило моей жизни, которого я придерживался семьдесят пять лет, с намерением разрушить чрезвычайную ценность "Рисале-и Нур" один человек, занимающий высокий властный чин, выступил с такой клеветой, которая не может возникнуть ни в мыслях, ни в воображении даже у сатаны. Он сказал: "Вечерами с подносами баклавы к нему приходят распутные и бесчестные". Однако по вечерам моя дверь закрыта и снаружи, и изнутри, и до утра один охранник по приказу того несчастного присматривает за моей дверью. И здешние соседи, и все мои друзья знают, что в период времени после ночного и до утреннего намаза я никогда никого к себе не принимал.

Итак, если один распутный человек сначала станет ослом, а потом сатаной, то и тогда не поверит в возможность этого. Тот человек понял это, отказался от подобных планов и, уйдя в другое место, сгинул. С построенным с использованием его властного положения планом, направленным на то, чтобы очернить не меня, а последователей Света, сделав причиной последнее происшествие, они намеревались замарать их грязью. Но сохранение, защита и Божественное благоволение в удивительном образе этот план также оставили безрезультатным.

Этими объяснениями я не оправдываю свой нафс, а хочу сказать, что святое служение вере дало отказаться нафсу от всех своих желаний, и имеющиеся в том служении духовные наслаждения стали для него достаточными, и объясняю последователям Света необходимость осторожности и внимательности.